Последняя просьба [сборник 1982, худож. M. Е. Новиков] - Владимир Дмитриевич Ляленков

1965

Сложный объект

Больничный городок строился на окраине будущего города, и поэтому объект этот стоял на отшибе от основной стройки. Чтобы попасть на него, надо было оставить позади второй квартал. Пересечь обширный пустырь, усеянный валунами, покрытый лужами, — будущую городскую площадь. За пустырем — огромный котлован под ДК. За ним свернуть на щебеночную дорогу, — она и вела к объекту.

Дорога эта была временная, ее часто ремонтировали, а дожди, колеса машин то и дело разбивали. Как-то ночью на дороге образовалась выемка: под полотном была карстовая воронка и грунт просел. Прораб Федорыч велел своему мастеру Мазину послать людей засыпать яму. Мазин работал на стройке только третью неделю после окончания техникума. Еще не обвыкся в новом положении, на мелочи хозяйственной жизни не обращал внимания. Сразу не послал рабочих. А в начале десятого утра из-за угла второго квартала вырвался зеленый «козел» управляющего стройтрестом, на полном ходу понесся к больничному городку. Шофер не заметил выемку, машина влетела в нее; мотор взревел и заглох. Прораб и мастер видели это через оконный проем второго этажа главного больничного корпуса.

— Ты что ж людей не послал? — спросил Федорыч, вглядываясь, кто сидит в машине.

— Забыл, Иван Федорыч…

Из машины вместе с шофером вылез сам управляющий стройтрестом. Федорыч придерживался древнего солдатского правила: как можно реже попадайся на глаза начальству, а под горячую руку не лезь вовсе.

— Ну, иди расхлебывайся, — толкнул он мастера в плечо. — Иди, побеседуй с ним. Поговори.

Мастер позвал троих рабочих, они поспешили к машине.

— Где прораб? — ответил управляющий на приветствие Мазина.

— Иван Федорыч ушел на лесозавод, — сказал мастер, — опять нам досок не дают, Петр Гаврилыч!

Управляющий ничего не ответил. Едва машину вытолкнули, он велел шоферу развернуться. И укатил прочь. В тот же день Федорыч получил выговор по тресту «за плохое состояние подъездных путей к объекту».

Трестовский курьер Поля принесла в прорабскую копию приказа. Прораб прочитал, размашисто расписался. Бросил ручку на стол. Мастер сидел против своего начальника за другим столом, смотрел в чертежи, переживая за Федорыча.

— Нехай! — отмахнулся прораб. — У меня, Николаич, этих выговоров было столько, что, собери я их все в кучу да раздели на весь линейный персонал нашего СУ, каждому достанется по пять штук на рыло. Да. Я пятнадцать лет прорабствую. Только здесь пережил трех управляющих, двух главных и четырех начальников нашего СУ. Так-то.

Несмотря на такие слова Федорыча, неловкость не покидала Мазина.

— Может, мне в трест сходить, объяснить там? — сказал он.

— Пф! Еще чего! — ответил прораб. — Да и не мне этот выговор предназначен. Меня управляющий отлично знает. Это он чтоб Гуркина нашего было за что стегануть на планерке. Это уж точно. Он зол на него за что-то.

Гуркин Степан Антоныч был начальником СУ.

Зазвонил телефон. Федорыч снял трубку. Минут десять выслушивал ругань начальника.

— Так и есть, — сказал прораб, положив трубку. — Управляющий уже вызвал его к себе.

Специального образования Федорыч не имел. Когда-то окончил три класса сельской школы. Прошел через финскую, Отечественную войны. Три раза был ранен. Последнее ранение получил в ногу, потому немного хромал. На строительстве начал работать плотником сразу после войны. Специалистов тогда было мало. Но, как и большинство самоучек, Федорыч упорно не принимал во внимание условий, которые помогли ему вырасти до прораба. Успехи свои приписывал лишь своим личным качествам. В работе руководствовался только опытом. Из него вывел свою единственную в мире теорию поведения прораба на работе. Так, он считал, что начальству сверху виднее горизонты и то, что за ними, а когда оно вмешивается в дела прораба, поступает глупо. Но прекословить начальству нельзя, это ни к чему, а нужно по возможности и тайком делать по-своему. За рабочими требуется глаз да глаз, и с ними надо быть очень строгим. По натуре же он был добрейшим человеком, и с годами выработалась в нем привычка самовозбуждения: отчитывая за пустяк, он начинал с низкой ноты, постепенно повышал, повышал голос. И вот уже кричал, тряс припухшими серыми щеками. Слова у него не поспевали за мыслями, мысли за словами. Когда доказывал что-нибудь в таком состоянии, его трудно было понять.

Май в этом году выдался дождливым. Не было дня, чтоб хоть чуть не моросило. Траншею под теплотрассу залило водой; грунтовые воды поднялись, и в подвале главного больничного корпуса появилась вода. А грунт тут глинистый, всюду непролазная грязь. Чуть машина с материалами сойдет с дороги, сразу застрянет. Надо вызывать трактор. Начало июня порадовало строителей: с утра небо чистое; наконец-то подул южный ветер. На пустыре, на будущей городской площади, перед началом рабочего дня стали бегать по краям луж кулики, прилетевшие из ближнего лесного болота. За больничным городком начинался порядок изб деревни Окново. В такую погоду, — когда пастух гнал к лесу стадо мимо городка, — Федорыч был уже на объекте. Ворча что-то под нос, он осматривал помещения: морг, прачечную, гараж. Забрался по сходням на поликлинику, возведенную до оконных перемычек второго этажа. Осмотрел кладку. Чем-то недовольный, торопливо спустился на землю. Скрылся в главном корпусе.

Прорабская — длинный дощатый сарай с железной трубой — стояла в центре объекта. Дверь ее открылась, вышла ночная сторожиха Настя, одетая в короткий полушубочек.

— Слава тебе господи, — прошептала она, — кажись, погодка наладилась, а то хоть утопай в этой грязюке!

Шестой год она работала под начальством Федорыча. Зная его сварливый характер, обрадовалась, что проснулась раньше его прихода. Но тут из-за угла прорабской вывернул Федорыч.

— Настя, когда это кончится? — строго спросил он, глядя ей в глаза.

Сторожиха вздрогнула:

— Ох, напугал ты меня, Иван Федорыч!

— Куда труба девалась? — сказал прораб.

— Какая труба?

— Опять всю ночь спала?

— Я, Иван Федорыч…

— И штабель кирпичей развален! — Федорыч почувствовал прилив возбуждения, повел плечами под фуфайкой. — Когда это кончится? Мальчишки опять вечером бегали тут?

— Никто не бегал, Иван Федорыч!

— А где труба, я спрашиваю? Ты к чему здесь приставлена?.. Ну погоди, погоди, стегану я тебя, Настя, рублей на двадцать, все увидишь, все замечать будешь!

Он распахнул дверь прорабской и скрылся в ней. Внутри прорабская была обшита толстым картоном. Разделена перегородкой с дверью на два помещения. В первом стояла железная печка в центре. У окна длинный стол, вдоль стен скамейки. Здесь рабочие переодевались, в сырую погоду грелись у печки. Теперь на одной скамейке в правом углу спал длинный